и если “посвятить” (sacrare) означало изъять нечто из сферы людского закона [передав в эксклюзивное пользование богам (или имитирующим богов суверенам)], “профанировать” означало, наоборот, вернуть нечто [из сферы божественного/суверенного] в сферу свободного использования людьми… а “очищенное” означало место, которое более не принадлежало богам мертвых, но было отныне “не сакральным, не священным, не религиозным, свободным ото всех подобных наименований”.

джорджио агамбен

если сакральное можно определить как совокупность мифа и ритуала, в игре [профанации] лишь одна половина сакральной операции является завершенной, так что либо только миф переводится в слова, либо только ритуал – в действия

эмиль бенвенист

начну с “алеши”, который пересмотрел вчера. фильм – насквозь постановочный. при том, что камера честно фиксирует пространство, монтаж жестоко корежит время. измазаный красной краской памятник в 2005-м. потом традиционный майский ритуал. потом рабочие-эстонцы, убирающие с тынисмяги цветы – “не мечтай, вяйно, через год будем опять заниматься этим дерьмом”. и сразу – с явным намерением срифмовать события – вымазанный в cине-черно-белое памятник в мае 2006-го. потом – ритуал 9-го. но в действительности в 2006-м памятник вымазали после 9-го… ансип, аавиксоо, пало – у памятника 8-го, 2007-го. затем люди с шариками. опять аавиксоо, пришедший, поего словам, “чествовать бронзового солдата”. опять люди, теперь с цветами. в действительности, это два разных события. официозная коммеморация 8-го и протестное честовование 9-го…

ряд можно продолжать. но есть в фильме и момент истины. который выглядит наиболее постановочным. ветеран в синей куртке. так понравившийся криштафовичам и туху. мол, его жалко. это его памятник. а не российских болельшиков в роли паломников. не местных русских в роли погромщиков…

но ветеран в синей куртке свидетельствует совсем о другой правде. в начале, еще до апрельских погромов и переноса памятника, говоря о том, как ему хорошо в эстонии, он то и дело всхлипывает, утирая слезы. в конце, уже на кладбище, он опять хвалит правительство – “нечего слушать всяких, решили и сделали, молодцы” – но как-то внутренне раскрепощен, весел. в этой метаморфозе – вся правда событий. перенос памятника, задуманный как оскорбление, как самоутверждение государства, на самом деле, вопреки всем задумкам, обернулся освобождением. тупые споры о том, был ли он памятником “освободителю” или “оккупанту”, породили подлинных “воинов-освободителей”. которые, как и положено, явились не в сияющих доспехах, но в футболках от хуго босс; не с обещаниями “я пришел дать вам волю”, но с криками “ансип – пидор”. и настоящая, не постановочная рифма событий – в двух танцах. в 2005-м, на тынисмяги молодой парень танцует с бабушкой. нелепо, неумело. не то что-то “русское-народное”, не то хип-хоповое. хочет сделать приятное партнерше. в 2007, на тынисмяги же, после первых выстрелов со стороны полиции, стоящий перед полицейскими парень пускается в пляс. просто так. не может иначе. в том смысле, что не может ничего не делать, но не знает, что и как можно было бы сделать иначе.

но это и не важно. потому что этот танец – то, о чем писал бланшо, цитируя сартра: “объект экстаза – это отрицание изолированного бытия”. споря с сартром, поскольку у “экстаза” не может быть “объекта”. поправляя сартра: “самое личное в нас не может храниться как тайна, принадлежащая кому-то одному, поскольку она разрушает границы личности и жаждет быть разделенной, более того, утвердиться именно в качестве раздела. этот раздел возвращает нас к сообществу…” сообществу, которое не может, не должно быть “осмыслено”, зафиксировано, но, как это было в мае 68-го, когда никого не интересовали общественные учреждения, но “каждому было, что сказать, а то и написать (на стенах), а что именно – это было неважно. речь преобладала над изречением. поэзия стала повседневностью”.

иными словами, в совокупности этих двух танцев, ставших единым танцем (нет ничего невозможного в том, чтобы вообразить, что и танцор в обоих случаях был один; тут, и правда, “как отличить танцующих от танца”) – история освобождения. освобождения, не то символом, не то “продуктом” которого и является знаменитый теперь ветеран в синей куртке. освобождение это – освобождение от интеграции. не той, о которой пишут газеты. но “интеграции”, как необходимости наделения единым смыслом несовместимых по сути переживаний. пресловутая “радость со слезами на глазах”. в его случае – совершенно очевидная, искренняя “радость” (“нам тут хорошо, всем спасибо” ) и не менее очевидные “слезы” (“в москве, конечно, веселее все проходит”). и от невозможности “интегрировать”, совместить два этих опыта в себе, в единой “личности” – слезы и всхлипы.

а в конце он уже никому и ничего не должен. ни решительным “молодцам” в правительстве, ни заботливым “организаторам” торжеств в доме офицеров (“мне этот концерт, мне этот “ветеран войны… у меня все есть”). никому…

так и нынешнего 9-го в таллине. цветы на тынисмяги. цветы на фильтри. но так, что большинство фотографов снимали уже не памятник, а то, что вокруг. даже не людей. цветы и свечи. как утверждение разрыва, отрицание интеграции и актуализацию “неописуемого сообщества” бланшо…

сами люди, конечно, и дальше будут талдычить об “окуппации” и “освобождении”, о памяти и гордости. или о том, что “ансип объединил русских”. но памятник, и правда, перенесли. не с тынисмяги на фильтри. но из фокуса происходящего. так что все происходящее теперь не в фокусе. как танцы на тынисмяги. как такие же, кажущиеся нелепыми слова человека в синей куртке: “я за то, чтобы… я за это…”

(фото: angels_chinese и delfi)