как выяснилось, ильвесу не нравится, когда его называют иностранным эстонцем. точнее, это он такскзал. а выяснилось нечто иное. что значит для ильвеса “забыть оккупацию”

“зрубежные свои” есть у каждого народа, история которого сопоставима с историей эстонии. мне вспоминается рассказ майды о том, как она стала “зарубежной боснийкой” (или - “боснячкой”?). за деньдо осады сараево они с сестрой собрались на дискотеку, в другую часть города. отец долго пытался их удержать, но, наконец, отпустил, взяв клятвенное обещание, что вернутся они до 11 вечера…

после полуночи никакой коммуникации между двумя частями города больше не было. спустя какое-то время их с сестройудалось отправить на автобусеза пределы боснии. в 14-15 лет они начали не только “самостоятельную жизнь”, но и жизнь изгнанников. сначала в германии. потом в штатах. вернувшись спустя лет пять в сараево, майда поняла, что для тех, кто все это время оставался там, он навсегдаостанется “зарубежной”. изменить это не сможет ничего. до тех пор, пока деление на переживших “это” “здесь” и “там” не перестанет быть доминирующим в самосознании народа.

теперь ильвес пытается просто вычеркнуть советский период. именно это и означает параллель между теми, кто уехал “тогда”, и теми, кто “уезжает” теперь. не так уж и важно, чем именно руководствуется при этом сам ильвес. вполне возможно, - невозможностью “быть со своим народом”.

но важно другое. до тех пор, пока этот народ будет определять себя через советский опыт, быть “просто эстонцем” недостаточно. точно также, как недостаточно “тут родиться”. или быть “старожилом”. важно не то, как, куда, откуда и когда приехали/уехали твои родители. важно, сидел ли ты с “нами” на “одной кухне”. а кухни у советских функционеров эстонской национальности, у мигрантов, у колонистов, у старожилов и у зарубежных эстонцев тогда были разные. и этого не от менить никакими членствами в нато и в ес. пока во всяком случае.

иными словами, когдаильвес призывал “забыть оккупацию”, он декларировал не отказ от реституционной парадигмы, а ее успешную реализацию. но ровно настолько, насколбко сама эта парадигма не способна свести все социальныеи личные различия к “просто эстонцу”, настолько же невозможна и ее окончательная реализация.

мир, в котором достаточно было быть “просто эстонцем”, невозможен. а значит, ильвесу придется - хочет он того или нет, осознает ли это или нет - оставаться в сознании определяющих себя через оккупацию эстонцев чужаком. мудаконласедом, иными словами.