теперь, когда оказавшийся довольно мутным поток комментариев по поводу хантымансийского эпизода немного поиссяк, можно уже сказать, что я об этом всем думаю.

1. что сказал ильвес. ильвес сказал несколько довольно фундаментальных вещей.

а. финно-угорское сообщество обречено на вымирание (посредством деградации в этнографический антиквариат), если не будет рассматриваться в качестве сообщества политического

в. политическое сообщество – это сообщество свободы и демокартии, являющихся, в свою очередь, главными европейскими ценностями

с. свобода и демократия не являются эксклюзивными атрибутами государственности. поэтому можно сказать, что эстонцы выбрали свободу/демократию/европу задолго до того, как выбрали государственность. (тут есть проблема с датированием этого выбора, применительно к венграм, которые, как и финны, подразумеваются в этой фразе. “150 лет назад” это аккурат 1848 год, который – ни что иное, как выбор национальной государственности по всей центральной европе. что позднее, после польского восстания, обернется зарождением российского национализма. к этому я еще вернусь.)

d. финно-угорские народы, проживающие на территории россии, этот выбор еще не сделали.

словечко ЕЩЕ – стало в речи ильвеса той самой бабочкой, взмах крыльев которой заставил тревожно шевелиться огромную россию. и тут начинается, и правда, интересное.

сначала о бабочках. в контексте теории хаоса, откуда и позаимствован образ. не вдаваясь в детали, отмечу, что суть теории хаоса в ее “антиэволюционности”. скажем, в классической термодинамике, как и у дарвина, существует некое понятие историчности. но историчность термодинамических или эволюционных процессов линейна и единонаправленна. в сторону неизбежного равновесия. однако, подобная инвариантность работает лишь в том случае, если интересующий процесс уже находится в непосредственной близости от равновесия. если же отодвинуть его подальше от точки равновесия, траектория становится гораздо более сложной и менее предсказуемой. возникает серия различных “аттракторов” (возможных точек притяжения) и “”бифуркаций” (развилок). собственно, эффект бабочки срабатывает лишь в точки бифуркации и лишь в том случае, если аттрактор является хаотическим. что, в сфере европеской политики, наблюдалось, например, с момента французской революции вплоть до окончания наполеоновских войн. (но не в 1848-м, когда новое равновесие было установлено в виде “священного союза”, который и пообломал крылья венгерской бабочке. но к этому я еще вернусь.)

иными словами, в так понимаемой системе имеет место быть реальная историчность, когда понимание процесса невозможно без знания всех уже пройденных развилок, а сам процесс не является ни линейным, ни эволюционным.

самое смешное – об этом же пишет и цитируемых ильвесом кундера. с одной стороны, он сетует на то, что европейская литература так и не научилась понимать себя в качестве единого исторического блока (weltliteratur). с другой – противопоставляет такое понимание европейской литературы идее линейной, прогрессивистской, дарвинистской истории (weltgeschichte), на которую и указывает ильвесовское ЕЩЕ.

и не только оно. начав свою речь с оговорки, кто высказывает лишь свое личное мнение, в то время как “истина” может обозначиться лишь в публичной дискуссии, ильвес заканчивает эту речь утверждением, что альтернатив его позиции просто нет.

между тем, весь хантымансийский эпизод, как раз, и указывает на то, что они есть, и они – реальны.

тот факт, что очень разные комментаторы в россии практически единодушно интерпретировали пассаж про бабочек, как призыв к государственности финно-угорских народов россии, свидетельствует о том, что в сегодняшней россии даже те, кто готов принять ильвесовскую идею демократии и свободы, не способны отделить эту идею от идеи государственности. в данном случае, речь идеть не о злонамеренном искажении смысла, но о фундаментально-ращличном понимании “одного и того же”.

это и есть – политическая развилка, когда простое “выяснение позиций” в открытой дискуссии совсем необязательно ведент к консенсусу, но, при налии определенных “аттракторов”, может привести и к войне.

впрочем, насколько речь идет именно о фундаментально-различных пониманиях, – еще вопрос. хотя бы уже потому, что большой вопрос, насколько, в случае с ильвесом, речь вообще идет о понимании того, что он цитирует. однако нет никаких сомнений в том, что подавляющее большинство эстонских комментаторов ПО СУТИ заняло позицию косачева, даже когда они защищали ильвеса. это относится как к михкельсону, который обвинил косачева в политизации конгресса (в чем косачев, в свою очередь, обвинил ильвеса), так и к позиции эстонских “державников” в вопросе о преамбуле пограничного договора.

все это, действительно, напоминает 1848-й и реакции на него в россии и центральной европе. с одной стороны – радикальное размежевание по линии либерализм/консерватизм (петефи/тютчев). с другой – не менее радикальное “взаимопонимание” по части национализма (костюшко/катков).

собственно, главный упрек ильвесу, как политику, в том и заключается, что, разглагольствуя о бабочках он действовал, как пингвин. столкнувшись с ситуацией достаточно далекой от равновесия, он робко спрятал тело жирное в привычных догмах об отсутсвии альтернатив не только в политике, но и в возможных интерпретациях ситуации. приехав в россию, он оказался неспособен говорить на языке6 который был бы понятен сегодняшней политической россии. хотя бы потенциально понятен. при всех неизбежных разногласиях. очень это по-пингвиновски – болтать о наследии лотмана и тут же завалиться в православный храм с голыми коленками. (героиня лаара тэтчер покрывала голову прозрачным шарфом, встречаясь с лидерами арабского мира.)

в связи с чем вспоминается один пассаж из эссе кундеры. вспоминая, как в одном из предисловий к его книге его сравнили с достоевским, гоголем, булгаковым и т.д., кундера почувствовал себя “депортированным”, вырванным из родного (центральноевропейского) культурного контекста. и это при формальной принадлежности к семье славянских языков. но эту тему у кундеры ильвес не увидел. причем, готов предположить, что не злонамеренно. а именно потому, что читал его эссе на weltgeschichte, единственном доступном ему концептуальном языке.