все основные сми активно обсуждают акцию пяэвалехт: как бы нам обозвать этих русских, чтобы никто не обиделся. в связи с чем вспомнилось написанное в 2005 году по поводу тогдашних муниципальных выборов:

О ЕДИНСТВЕ
как нам перестать быть неэстонцами?

Нынешняя предвыборная кампания в Таллине уникальна. В том числе и в тех своих проявлениях, которые, на первый взгляд, изрядно отдают повторением пройденного. Как, например, в вопросе о “русском единстве”, ставшим центральным на начальной ее стадии.
Стенания о несбыточном русском единстве раздаются вот уже лет десять. В его отсутствии многим видится причина постоянных политических поражений. Вплоть до того, что сама по себе организация единства начинает восприниматься как победа. Увы, по-прежнему недоступная. При этом те, кто видит в единстве панацею от всех бед, похоже, мало задаются вопросом, почему в начале 90-х, при отсутствии единства, русским удавалось получать более 20 мест в городском собрании Таллина, а теперь и 10, пожалуй, потребовали бы героических объединительных усилий с неопределенным результатом. Те же, кто этим вопросом задаются, в полемическом задоре объявляют само русское единство мифом.
На мой взгляд, проблема единства реально существует и будет существовать до тех пор, пока будет существовать русский вопрос. При том, что сама по себе она не является сугубо русской.

Неолиберальная мясорубка
Все мы, русские и эстонцы, живем в государстве, которое, поставив во главу угла идею индивидуального успеха, продолжает дробить общество на мелкие сегменты, каждый из которых рано или поздно обзаводится своей партией. При этом сущностных различий между мельчающими партиями становится все меньше. (Так, мясо, например, измельчается в однородный фарш, массу.) Происходит это потому, что государство не способно сформировать или удержать в фокусе общественного внимания общий для всех контекст, в рамках которого возможно проведение осмысленных различий. (Так, только в контексте идеи “семья”, например, возможно деление на “детей” и родителей”.)
Какое-то время в качестве консолидирующей идеи выступало стремление в НАТО и ЕС. Но, как только цель была достигнута, начались разговоры о кризисе идентичности. Центральным в них стал вопрос, в разное время и с разных позиций озвученный социал-демократами Яаном Каплински (слева) и Тоомасом-Хенриком Ильвесом (справа): “Зачем нам свое государство?” Формальный ответ хорошо известен: для сохранения эстонского языка и культуры. Разногласия среди эстонцев касаются не столько этой цели, сколько средств ее достижения. Способно ли это конкретное государство выполнять зафиксированную в Конституции задачу (Каплински)? Способно ли государство вообще брать на себя такую задачу в условиях меняющегося мирового порядка (Ильвес)?
Другое дело, местные русские. Отстраненные (самоустранившиеся) от процесса выработки и реализции магистрального курса государства по причине их (своего) изначального противостояния трансатлантической интеграции, они, тем не менее, испытали на себе эффект дезинтеграции общества. Не зная толком, зачем им это государство, они охотнее эстонцев поверили в его основной лозунг: государство поможет только тем, кто поможет себе сам. И принялись выживать. Жизнь, конечно же, не свелась к банальному выживанию. Просто, в отличие от эстонцев, русские не питали иллюзий на предмет готовности государства обеспечить сохранение их языка и культуры, а значит, и всего того, что делает жизнь чем-то большим, чем просто выживание.

Единство, как цельность
Вот в этом и состоит реально существующая для местных русских проблема единства. В так или иначе ощущаемой всеми потребности со-единения материальной и духовной составляющих жизни в единое целое. Само по себе самоопределение конкретных людей в качестве “местных русских” не задано наперед, а зависит от того, как именно они преодолевают для себя установленный государством барьер между их материальным и духовным существованием. А делают они это очень по-разному: от активного участия в эстонских партиях, до формирования организаций российских граждан; от мечты о культурной автономии, как форме утверждения неразрывности своего материального и духовного существования в границах Эстонии, до идеи “двух родин”, делающей ставку на нормализацию межгосударственных отношений…
Ни одна жизнеспособная идея “местной русскости” не может быть сформулирована в отрыве от этих многообразных и сугубо индивидуальных практик. Такого рода абстрактное единство, действительно, было бы мифом. Однако, то, что я (весьма условно) обозначил как духовную составляющую нашей жизни не исчерпывается так называемой “высокой культурой”, но включает в себя и причастность к законотворчеству, как творческому процессу превращения всего того мимолетного, что составляет “образ жизни” народа, в устойчивые учреждения. Что, собственно, и делает проблему политической.
А вот на этом, сугубо политическом, уровне, конкретные индивидуальные усилия по преодолению барьера между материальным и духовным существованием объединяет наличие самого барьера, установленного государством на основании не только его понимания (лингвистического) единства эстонского общества, но и самой по себе установки на то, что между государством и обществом возможно некое единение, что всем нам зачем-то может быть нужно это государство. И этот барьер, как и навязываемое им русским единообразие, вполне реальны.
Иными словами, проблема единства местных русских не может быть не только решена, но даже сформулирована в категориях его простого наличия или отсутствия. Просто потому что по сути своей находится в иной плоскости и заключается в том, кто и как задает параметры “местной русскости”. Является ли она результатом активного внутреннего самоопределения, пусть даже и посредством сопротивления общим для всех внешним условиям. Или же навязывается извне в качестве независящих от нас “обстоятельств”.
Можно даже сказать, что до сих пор русские политические поражения определялись не отсутствием организационного единства, а неспособностью вырваться за рамки единства, навязанного русским извне; неспособностью перестать самоопределяться исключительно через противостояние установленному для всех барьеру; неспособностью заглянуть поверх этого барьера и удержать в своем общественном воображении увиденное так нечто большее, нечто более достойное, нежели мобилизация относительно уже сущестующих эстонских партий; неспособностью перестать быть неэстонцами.

теперь, после апреля, тут хотелось бы кое-что не столько изменить, сколько уточнить. но – как-нибудь отдельно