чего уже только не было написано про эпопею с нордстримом. вставлю свои две копейки.
поинтересовался у болгар. как у них называют “южное течение”. оказалось, так и называют – южный поток (если в переводе). то есть, никаких аллюзий к гольфстримам (типа, скажем, зюдстрима) на южном направлении деятельности газпрома не наблюдается. отчасти, наверное, потому, что на том направлении нет руки берлина.
но смысл такого использования названий, все же, глубже. словосочетание “нордстрим” как нельзя лучше отражает суть российских внешнеполитических амбиций. горшки, может, и не боги обжигают, но географию точно делают люди. в том смысле, в каком петр рубил “окно в европу”, например. или, что ближе к нашим баранам, в том смысле, в каком олбрайт – в ходе полемики о расширении нато – говорила, что в современном мире “география не имеет значения”.
для эстонии то была ключевая фраза в свое время. она вырывала ее из “бывшего советского пространства” путем переопределения пространства как такового в политических категориях. в категориях воли и решения.

интересно, что примерно в то же время в российской думе появляется комитет по геополитике, превращающийся на время в альтернативу ельцинско-козыревской внешней политике. но что важнее – альтернативу более традиционному (и неизменно прокремлевскому) комитету по международным отношениям, да и самому понятию “международные отношения“. именно тогда – как это было и с геополитикой маккиндера или хаусхофера – воссоздается антиномия реальности и видимости. при этом, реальность ассоциируется с “природой” (географией) а видимость – с “историей”. (более изощренные конструкции дугина, в принципе6 остаются в рамках этой схемы, пусть даже и с той разницей, что “природе” в них (онтология) придается некий лингвистический оттенок. в конечном счете, это лишь одна из возможных стратегий преодоления истории/становления/видимости во имя достижения бытия/реальности).
опять же, примерно в то же время россия начинает активно пытаться переформулировать доминирующее понимание “могущества”, смещая его из сферы “ценностей” и идей в сторону подлежащих измерению ресурсов.
знаковым в этом процессе является дело ходорковского. и даже не потому, что оно знаменовало собой завершение начатого путиным процесса установления госконтроля над теми самыми природными ресурсами, которым отводилась (до тех пор – лишь на словах) столь важная роль во внешней политике россии.
принципиальным является то, что выбор между ресурсами и “ценностями”, между реальностью и видимостями осуществляется посредством волевого решения. то есть, политики. то есть, посредством того, что, вроде бы, по определению находится в сфере видимостей, но в данном случае помогает получить доступ к реальности. характерно, что тогда, в момент ареста ходорковского, леонтьев, захлебываясь от восторга, говорит что-то о “триумфе политики” (мог бы сразу и о “триумфе воли”).
таким образом, тезису “география больше не имеет значения” не просто противопоставляется антитезис (“а вот имеет!”), но предлагается типичный гегельянский синтезис: да, все решает воля, но мы велим географии быть (реальностью).
отсюда и “нордстрим”. почти гольфстрим, но рукотворный. это уже не “окно в европу”. но, что важнее, не триумф истории над природой, осуществленный при содействии технологии под музыку, типа “и на марсе будут яблони цвести”. это – самая что ни на есть политика, как способ утверждения реальности.
для эстонии такой поворот событий – или такой поворот внешней политики вообще – подрывает самые-самые основы. потому что в основе всей эстонской политики – как внутренней, так и внешней – лежит не утверждение реальности, а соответствие оной. сначала – угадывание реальности. затем – соответствие угаданному. или, если воспользоваться другим образом, кто-то гонит ветер, а кто-то держит нос по ветру. мы держим. хотя и надуваем щеки при этом. порой, очень сильно.
само по себе это и не хорошо и не плохо. это, если угодно, наша реальность. плохо, однозначно плохо, то, что наши политики не готовы эту реальность признать и принять. отсюда – все это ложное мессианство, типичными проявлениями которого являются все разновидности разговоров о нашей особой роли/месте в мировой политике. то мы – главные по россии. то – главные по демократии. или же просто – главные по демократии в россии. все это – не более чем проявление стремления тоже побыть ветром, который, как известно, могуч.
поскольку же реально гонять стаи туч невозможно, в основе всей (почти) эстонской политики лежит неизбывное негодование на судьбу в типичном его ницшеанском смысле. а уже из этого негодования – в строгом соответствии с ницше – следует литургическое отношение к истории, когда история – это не безвозвратно ушедшее прошлое, а постоянно возрождаемое посредством всевозможных ритуалов вечное настоящее. все эти непреходящие пактымолотовариббентропа.
ирония подобного подхода состоит в том, что он является точной копией циклического видения истории, пропагандируемого в россии аккурат со времени уже упоминавшегося комитета по геополитике. с одной существенной оговоркой. в россии подобная установка на цикличность истории является частью уже обозначенного гегельянского синтеза, который теперь сам становится объектом отрицания в пользу ницшеанского “вечного возвращения”. в эстонии же, именно в силу неспособности преодолеть негодование, постоянно воспроизводится попытка примирить эту цикличность с той или иной версией прогресса (будь то фикуямовский конец истории или неоконовский силовой триумф демократии. мутации ильвеса в данном контексте весьма показательны. не менее показательная попытка другого соцдека, миксера редуцировать политический по сути вопрос к рутинным практикам бизнес-администрации).
не выйдет. вот, ровно до тех пор, пока не будет названа реальная причина конфликта с россией, не выйдет.