начитавшись по долгу службы всякой блевотины на тему демократия/автократия, от местечкого хельме до глобальных кагана и асмуса, решил, все же сформулировать.

то, что мы переживаем, есть очередной раунд столкновения симулякров. симулякров политики. как демократической, так и авторитарной.

в основе его – также, как в основе политики меттерниха лежал рационализм, а в основе пришедшей ей на смену политики бисмарка лежал эмпирицизм – лежит своя “общая философия”, эпистема. которая, как и положено эпистемам, не осознается самими участниками. но осознать которую и является задачей понимания не только грузинского конфликта, но и той стадии мировой политики вообще, в которой мы находимся.

эпистема эта была нащупана, среди прочих, еще беньямином в его эссе произведение искусства в эпоху механического тиражирования. “механическое тиражирование” применимо и к пониманию “грубых фактов”, которые теперь не выводятся из рационалистских схем и не наблюдаются эмипирически, но становятся фактами посредством тиражирования. отсюда – вся проблематика инфовойн. но главное, все же, то, что именно в этом эссе беньямин с подачи брехта формулирет термин “эстетизация политики”

к сожалению, с учетом специфики времени написания эссе, термин тот часто “понимают” в духе гитлеровской театральщины или фильмов рифеншталь. как простое “отеатраливание” политического действия.

“понимают” так потому, что повторяют описанный беньямином грех века механического воспроизводства – воинственность по отношению к любому контексту. в данном случае из контекста вырывается понятие “эстетики”, доставшееся беньямину от германского идеализма и зачастую остающееся совершенно “чужим” для многочисленных комментаторов.

на самом деле, тезис беньямина сводится к тому, что механическое тиражирование разрушает произведение искусства, стирая его аутентичность, но оставляет в неприкосновенности парадигму западной эстетики (как науки об искусстве). лишенная своего традиционного объекта эстетика проявляется в (так и не обретшей своей науки) политике.

суть же эстетики заключается в утвержденном кантом разломе на зрителя и художника (вкус и гений) и последующем закреплении критерия ценности произведения искусства (красоты) на стороне зрителя. на что, собственно, и сетовал ницше.

утверждение эстетики в сфере политики усугубляет то, что в случае с произведением искусства, проявляется в его архивации в музее. лишенный аутентичности – и места в традиции/контексте – объект оценивается уже по критериям, главным из которых становится не “красота”, а сугубо выставочная ценность. массовость. в результате чего и складывается новая диалектика вкуса/гения: отчужденной от политики массы, ожидающей способного актуализировать политику вождя.

далее не составит труда додумать все, что касается сугубо выставочной – вежливо это называют “представительской” – ценности новых, механически оттиражированых демократий, начиная с успешной эстонской и кончая ублюдочной грузинской.

не составит труда увидеть, как именно “продвижение демократии”, являющееся главной отличительной чертой неоконсервативного реализма, тем, что объединяет их всех, на деле становится поисками утраченной демократии дома. и как теперешний российский внешнеполитический агон, которым упиваются леонтьевы и дугины, и который обслуживают петруши толстые и кленские, есть все та же попытка компенсировать симуляцией политики вовне ее полное искоренение внутри. и как отсутствие как неоконовских, так и необрежневских эксцессов в европе достигается посредством дальнейшей бюрократизации…